Здесь собраны личные истории переживания российско-украинского конфликта. Людям, готовым поделиться ими, мы гарантируем бережное отношение к их воспоминаниям и конфиденциальность. Читателю — что истории, собранные нами, рассказаны реальными людьми о реальных событиях.

Мы не только фиксируем рассказы людей, но и пытаемся осмыслить их, передать эмоциональное состояние конфликта. Для этого мы приглашаем художников, которые создают иллюстрации, работая с текстами по рассказам участников проекта.

Прочитав собранные нами истории, вы поймете, почувствуете, узнаете больше об этом конфликте.

Поделившись своими воспоминаниями, вы поможете это сделать другим.

Когда в Киеве начался Майдан, я жила в Донецкой области и работала в офисе. Я не разбиралась в политике, знала только ключевые моменты: страна взяла курс на евроинтеграцию, в итоге соглашение не подписали, и ребята вышли на площадь.

Я понимала, почему люди выходят. Когда Януковича выбрали президентом, он многое пообещал. Его заявления не сошлись с действиями, и люди стали протестовать. Я понимала, что означает для Украины отказ от евроинтеграции. Перед нами стоял выбор: либо мы движемся к вступлению в Европейский союз, пусть медленно и трудно, либо мы вообще туда не движемся.

И все же я наблюдала за происходящим краем глаза. Не было желания присоединиться к митингующим. Сейчас мне стыдно об этом говорить, но тогда у меня даже не возникало вопросов: «Почему они выходят, а я нет? Какова моя роль в этом?».

Майдан вошел в мою жизнь через папу. Он задавал мне эти вопросы, он побуждал осмысливать происходящее. Эмоционально я включилась в события только первого декабря, после избиения студентов, которые стояли на площади в Киеве. В тот момент я осознала, что так не должно быть. Невозможно, чтобы людей били за то, что они напоминают президенту о невыполненных обязательствах.

После этого я стала много читать и смотреть о протестах. На работе у меня всегда была открыта вкладка с прямой трансляцией о том, что происходит на Майдане.

В какой-то момент Майдан начали вытеснять, и в ответ митингующие стали жечь шины, чтобы сдержать натиск. При этом они замыкали себя в огне. В прямом эфире показывали такие кадры: все горит, ребята носят шины, а на заднем плане сцена, на которой стоят люди, — и поют гимн. «Душу й тіло ми положим за нашу свободу». Я увидела это и поняла, что тоже должна действовать.

Утром на работе одна из коллег спросила: «Что с тобой такое? Ты гуляла ночью?» Я ответила: «Нет, смотрела, что в Киеве происходит». Она говорит: «А что там происходит?»

20 февраля в Киеве начали отстреливать протестующих. На следующий день исчез Янукович. После этого в Донецке прошли митинги в поддержку Майдана, и я участвовала в них. Практически сразу начались события в Крыму и первые разговоры о референдуме.

До Крыма люди делились для меня на две категории: одни поддерживали Майдан, другие не поддерживали. Но обе категории находились в поле желто-голубого. Все были гражданами Украины, которые либо поддерживают протесты, либо говорят, что протесты — это плохо, и не надо этого в нашей стране. При этом понятие «нашей страны» существовало у всех. С крымскими событиями в мое пространство впервые пришли настроения «мы хотим к России». Неожиданно активистов майдана стали называть проукраинскими, а противников — пророссийскими. Тогда же у меня полностью разделилась семья.

Было ощущение, что это абсурдный сон. В голове не укладывалось разделение общества в Донецке и все то, что происходило с Крымом. Я долго не верила, что Крым присоединили к России.

До Крыма люди делились для меня на две категории: одни поддерживали Майдан, другие не поддерживали. Но обе категории находились в поле желто-голубого. Все были гражданами Украины, которые либо поддерживают протесты, либо говорят, что протесты — это плохо, и не надо этого в нашей стране. При этом понятие «нашей страны» существовало у всех. С крымскими событиями в мое пространство впервые пришли настроения «мы хотим к России». Неожиданно активистов майдана стали называть проукраинскими, а противников — пророссийскими. Тогда же у меня полностью разделилась семья.

Было ощущение, что это абсурдный сон. В голове не укладывалось разделение общества в Донецке и все то, что происходило с Крымом. Я долго не верила, что Крым присоединили к России.

Несмотря на происходящее в стране, моя жизнь оставалась такой, как и раньше. Моя работа не поменялась, окружение не поменялось. То есть, я приходила на работу и делала с девяти до шести вечера абсолютно то же самое, что делала всегда. Это придавало абсурду еще большее ощущение абсурдности. Представьте, что вы сидите в офисе и видите, что за окном лето. Потом выходите, а на улице лежит снег. Вы думаете: «Да быть такого не может», заходите внутрь, — там все как было. Опять выходите, а на улице осень.

Это ощущение нереальности происходящего держалось долго. В марте вооруженные люди начали захватывать администрации и прокуратуры. В захваченном здании сразу все менялось, а все вокруг жили своей жизнью. Возле администрации была детская площадка, и мамы с детьми продолжали играть там, даже когда здание захватили. Рядом работали кафе, а люди прогуливались по бульвару.

Когда папа уехал в добровольческий батальон, я поняла, что не могу оставаться в городе. Папа служил в другом регионе, — к тому времени проукраинским войскам было опасно находиться в Донецкой области. Зона влияния ДНР росла.

Я собиралась переехать в западную часть Украины. Хотела жить там, где будут проукраински настроенные люди, где безопасно ходить с флагом страны. Я взяла отпуск на работе и отправилась в небольшой тур, чтобы осмотреться и вернуться. Хотела выбрать новое жилье, продать квартиру в Донецке. Я переезжала не потому, что у меня было ощущение, будто начнется война. Просто стало небезопасно.

Когда я возвращалась обратно, я села на поезд в Киеве, спокойно доехала и вышла на вокзале в Донецке. Железная дорога нормально функционировала. А в это время в селе Карловка, под Донецком, уже шли бои, уже стреляли. В этих боях участвовал мой папа, — его убили. Для меня война в Украине началась с этого боя в Карловке.

После похорон окончательно решила, что уеду. Я пошла в кассу, купила билет в один конец и села в поезд. На руках у меня была тысяча гривен, чемодан и ноутбук.

В первый же день я купила кучу газет с объявлениями и встала на учет в центре занятости. Мне сказали, что есть одна вакансия. На следующий день у меня уже была работа, пусть скучная и низкооплачиваемая, — больше половины зарплаты ушло на съемную квартиру. Но все же я нашла работу и была рада.

Когда я обустроила быт, передо мной встал вопрос: где знакомятся взрослые люди? Когда ты учишься в университете, в твоей группе есть тридцать человек, с которыми ты можешь общаться. Когда устраиваешься на работу, там могут быть коллеги твоего возраста. У меня таких не было. Постепенно я забыла, как это, — встречать знакомых на улице и здороваться с ними. Ты же не подсядешь на улице или в кафе к незнакомому человеку, не скажешь: «Ребята, я хочу с вами общаться».

Я нашла в интернете группу переселенцев и там начала общаться с людьми. Потом мы впервые собрались небольшой компанией.

Местные жители воспринимали переселенцев как людей, которым надо помогать. На работе мои коллеги вместо того, чтобы поинтересоваться, как у меня дела, приносили еду и одежду. Мне приходилось отказываться: «У меня есть одежда. Спасибо, но я не нуждаюсь в старых джинсах, у меня есть джинсы». Я чувствовала себя ужасно: такой переселенец-эгоист, не хочет принимать помощь. Я написала в нашу группу пост о том, что эту проблему надо решать, и некоторые люди откликнулись. Мы встретились, поговорили и поняли, что нам нужна общественная организация.

Во-первых, мы хотели показать, что переселенцы — не груз для общества. У нас есть компетенции и знания, и мы можем быть полезны. Во-вторых, разрушить стереотип о том, что переселенцы — сепаратисты, которые хотят разделить страну. В-третьих, создать площадки, где переселенцы и местные жители могли бы вести диалог. Мы хватались за все подряд. Начали с маленьких мастер-классов, которые потом выросли в отдельные проекты.
Через год я поняла, что иду по улице и здороваюсь с людьми. Я провела десятки мастер-классов, познакомилась со студентами, преподавателями, деканами и ректорами, узнала общественных активистов, журналистов, бизнесменов. Я выходила на улицу и слышала «привет-привет». Тогда я осознала, что в моей жизни снова все в порядке.

Когда конфликт завершится, я не перееду обратно в Донецк. Теперь мой дом здесь, я люблю это место. Но я вижу себя человеком, который ездит на Донбасс и, возможно, занимается там образовательными программами, помогает строить диалог, рассказывает о ненасильственных методах коммуникации или делает что-то еще.

Когда я сбежала из Донецка, то не хотела возвращаться никогда. Я не хотела смотреть в ту сторону. Не хотела контактировать с людьми, которые там остались. Потом я поступила в университет, и один из преподавателей однажды спросил у нас: «Вы хотите, чтобы Донецк освободили?» Мы сказали: «Да». Тогда он спросил: «Что вы будете делать в первый день освобождения Донецка?» И мы не ответили. «Что вы будете делать, когда оккупированные территории станут свободными, и вам снова надо будет общаться с теми людьми, которые там живут?»

Тогда я поняла, что эта работа должна начаться сейчас. Чтобы в тот день, когда земли станут свободными, мы уже знали, что делать. Для этого мне надо снова повернуться лицом в ту сторону и поменять отношение к тем людям. Потому что права человека универсальны, и они не могут нарушаться — независимо от того, нравятся мне эти люди или нет.

Я спросила у преподавателя, могут ли переселенцы стать мостиком внутри Украины, между ее восточной и западной частями? Он сказал, что это было бы прекрасно, если бы у этих людей не было внутри столько боли и злости. Да, все верно. Переселенцы обвиняют тех, из-за кого им пришлось уйти, и тех, кто не принял их. Но есть люди, которые пережили и приняли эту боль, и я среди них. Я знаю, что чувствуют люди на Донбассе, и стала понимать, почему так действуют люди в западной Украине. Для этого понимания мне понадобилось три года.

Сначала я отказалась от русской идентичности, а потом вернулась к ней. У меня много родственников в России, я украинка на четверть. За это тоже было стыдно. Потом поняла, что не должна стыдиться, потому что не язык определяет человека. Я говорила на русском языке, когда перед нами поставили выбор, и я сделала его в пользу Украины. Этот выбор показывает, что не все люди, говорящие на русском и живущие в Донбассе, выставляют оружие против Украины. И русский, и украинский, — это языки, на которых я говорю. Ни один, ни другой не делают меня хорошим или плохим человеком. Все зависит только от моих действий.

Когда начался конфликт, я не могла общаться с русскими людьми. У меня было стереотипное представление о том, что все русские виноваты, что они не обращают внимания на то, что происходит в их стране. Безответственный человек, не следит, куда вошли войска его страны. Сейчас я понимаю, как сложно отыскать правду в огромном количестве информации и выяснить, что на самом деле происходит.

Тогда я написала пост на своей странице, где говорила, что ненавижу Россию. Раз двести повторила слово «ненавижу». Прошло три года, и я говорю, что хочу диалога.

Использование материалов, размещенных на сайте, допускается только с письменного согласия авторов.